avatar

О том, как я зашёл проведать родственницу, расслышав песню Chinawoman

За окном настоящее лето: солнечно, тепло, птички поют и дети радуются. Я, едва успевши вернуться с утренней пробежки, неспешно завариваю себе кофе и иду в душ — возможно, главное благо современной цивилизации — попутно выбирая пластинку Пресли для прослушивания на всей громкости. Покуда морда лица новоиспечённого гражданского человека принимает божеский вид, избавляясь от щетины, что растёт не по дням, а по часам, кофе успевает остыть до приемлемой температуры, а Элвис спеть три-четыре песни. Гражданская жизнь всё ещё кажется диковатой и непонятной.

Я разглаживаю рубашку, слушая даму в телевизоре: в мире всё по-прежнему плохо, в Украине воюют (кто «наши», кои всегда хорошие, я так и не определился), в Сирии воюют, в России дефолт, а Марья Петровна Ильина хвастается своим небывалым урожаем брюквы. Брюква-то, оно, конечно, дело нужное, однако мир и стабильность не принесёт. Хотя какое до этого дело диктору центрального телевидения?

Ровно в половину одиннадцатого у меня запланирован визит к бабушке по материнской линии — покуда я стаптывал кирзовые сапоги, да ночами толкал от себя землю, ей стало совсем худо; здоровье в девяносто два года редко у кого бывает хорошим, но паралич нижних конечностей (так написано в эпикризе) подкосил её окончательно. «Не желаю быть абузой», — суждение, хоть и не совсем верное, однако, лично мне вполне понятное. Я тоже не горю желанием в старости ждать смерти, покуда внук будет шаманить на кухне некое подобие диетической пищи.

За прошедшее время квартира Валентины Ивановны претерпела минимальные косметические изменения в виде перестановки мебели, однако же показалась мне незнакомой. Будто детство моё, проведённое в этих стенах, осталось не отражено в воспоминаниях, оттого я открыл знакомую дверь, однако, попал в совершенно невиданное мною место.

— Привет, Андрюша! Отвоевал, поди? — весело подмигнула мне бабушка — Теперь время мирной жизни настало?
— Пожалуй, что так, — согласился я — просто место в в этой мирной жизни я себе никак не найду. Я тут, кстати, тебе сладкого принёс, пирог там, конфет немного…
— Да толку мне от сладкого-то? — перебила меня Валентина Ивановна — Я ж эти килограммы треклятые сбросить-то и не смогу уже до погибели своей. Мне-то, может, и хорошо будет, а вам то гроб нести тяжёлый. Да не смотри ты так на меня, я ж не глупая старушка-то, всё понимаю прекрасно. Осталось совсем чуточку, и я Лёнечку своего увижу наконец!

Бабушка моя, при, мягко скажем, непростом её характере, жила в счастливом браке целых пятьдесят восемь лет, и, со смертью мужа, часто вспоминала это время, то и дело приговаривая о том, что мечтает его увидеть. Неотвратимость скорой смерти нисколько её не пугало, по крайней мере, я заключил про себя тот факт, что она с нетерпением её ожидает. Стала ли любовь тому причиной — мне не известно, однако, подобная преданность вызывает у меня лишь восхищение.

— Я, знаешь ли, из-за старческой хвори этой треклятой, не поняла сперва, кто это там вернулся с армии, и весьма удивлена была новости. Покуда мне отец твой не прояснил, что внук возвратился. Видишь как бывает! Не дай Бог тебе дожить до подобного состояния. Ну да пустяки это, Лёнечку скоро повидаю — авось, наладится моя память!
— Пожалуй, я с тобой соглашусь, хоть и вынужден заметить, что не разделяю твоей радости.
— Да ладно тебе! Мне уже пора на покой. Скажи мне, я невесту твою хоть увижу перед смертью-то? Как там её… — Валентина Ивановна достала из-под подушки записную книжку, пролистала несколько страниц, и, надев очки, сказала — Сабину-то повидаю?
— Нет, не повидаешь.
— Это ещё почему? — удивилась бабуля — Никак расстались?
— Можно и так сказать, — ответил я — но, знаешь ли, мне не очень приятно говорить об этом, так что давай тему сменим?
— Нет уж, милок, коль начал говорить — продолжай до конца. Что случилось-то? Али ты в армии себе мадам нашёл?
— Не нашёл. — предвосхищая дальнейший допрос, я решил расставить точки над «ё» — Мы просто не сошлись, скажем так, характерами.
— Тоже мне проблема, сынок! Леонид Авраамович, знаешь ли, тоже не сахар был. Но пятьдесят пять, кажется, лет вместе жили! И спасибо ему, я его тёплым словом всегда вспомню, хоть и засранец он редкий был порою, прости Господи! Что произошло-то рассказывай, авось посоветую чего напоследок.
— Может и так. Помнишь, у Гребенщикова песня такая была, «я говорил люблю, пока мне не скажут нет»? — начал я свой рассказ
— А когда тебе сказали нет, ты взял и передумал, да? Эх, молодёжь, слушать надо классиков, Вертинского, например. Я, может, и тронулась умом под старость, но скажу тебе одно: зря ты тогда приехал обратно. Я это тебе и тогда говорила, и сейчас говорю. И на надгробии велю написать «никогда душу человеку не открывай — не поймёт»!
— Ну я…
— Ну ты. Сейчас со старухой полумёртвой сидишь.
— Я и сам-то виноват.
— Все мы виноваты. Пустое это. Ты лучше мне знаешь что, салатику-то, с огурцом сделай, что-то мне овощей захотелось под старость лет. Никогда так не любила салаты-то, а сейчас, когда уже эпитафию писать надобно, а не гастрономией увлекаться, полюбила. Видать, за всю свою жизнь наемся! А девке той отходную дай, чтоб сама от тебя отвернулась; ты же, дурень такой, этого сделать не в состоянии. Послушай меня хоть напоследок, молодость!

Забавно думать, что история, произошедшая с тобой некоторое время назад, могла иметь совершенно другие последствия, прими ты противоположное решение в определённый момент. Осмысливание и осознание событий, происходящих в твоей жизни, их непосредственная оценка и размышление о мифической возможности ложатся крестом на плечи, и ты, помимо всякого своего желания, тянешь этот крест с собою на Голгофу, с каждым шагом медленно пригибаясь к земле. Возможно, если говорить словами моего любимейшего чешского писателя Милана Кундеры, именно желание чувствовать на себе эту тяжесть, нести крест, если читатель простит мне столь смелое сравнение, — это и есть главная и непреодолимая тяга человека. Та лёгкость, с которой мы принимаем, возможно, судьбоносные решения, в последствии, не на шутку пугает; однако же лишь получив заслуженные (и, что кривить душой, порою бывает так, что и незаслуженные) последствия своих скоропалительных решений, заставляет нас чувствовать себя живыми.

— Знаешь, я тут решила завещание написать, — сказала из соседней комнаты Валентина Ивановна — и квартиру свою отдать тебе. Хотя, зная твой характер, всё же вынуждена спросить, не против ли ты?
— Против, — честно признался я — благо купить себе жильё я вообще не считаю проблемой. Сейчас салат принесу.
— Ну и зря, — ответила слегка обиженная Валентина Ивановна — чего добру пропадать-то?
— Ты добро лучше на сестёр моих перепиши. Так хоть грызни не будет мелочной опосля. Разреши, я тут на кухне закурю?
— Да кури, что уж — мне всё равно помирать, я тебе нотаций читать больше не смею. Пока салат этот треклятый попробую.

Я закурил сигарету, слегка приоткрыв форточку на кухне, да разглядывал пейзаж из окна. Кажется, совсем недавно этот дворик был для меня до боли родным, ибо проведённое в нём детство вызывало лишь тёплую ностальгию. Сейчас я глядел на знакомый пейзаж чужими глазами, и в душе, к моему удивлению, ничего не всколыхнулось; будто я заехал на пару-тройку дней в незнакомое, совершенно чужое мне место.
Возможно, именно это и называется «кризисом двадцатилетних», о котором я так много слышал.

Если быть окончательно точным, то единственный кризис, который мне приходилось переживать — это потребность быть окончательно и бесповоротно честным с самим собой; не виляя хвостом даже на бумаге, а, напротив, точно и единообразно (забавная формулировка из общевоинских уставов) отображать всё происходящее. Прекрасно отдавая себе отчёт в том, что за многое мне — в будущем — будет весьма и весьма стыдно.

Я бежал из города Петербурга испугавшись того человека, в которого я имел неосторожность превратиться, — человека наглого, завистливого и алчного — и сейчас, стоя там, где прошло всё моё детство, в рубашке от Карла Лаггерфилда, возможно, самого противного мне «привета» от прошлого, я оглядываюсь назад, и, честно сказать, не испытываю абсолютно никакого удовлетворения от увиденного. Возможно, это и есть крест, о коем я писал выше. Мой крест.

Я ухмыльнулся и затушил сигарету. До Голгофы ещё идти и идти.

— Ты послушай меня, — подозвала меня к себе бабуля — покуда я ещё окончательно из ума не выжила; оно ведь скоро случится совсем. Знаю я, о чём ты думаешь сейчас. Я, может быть, жизнь свою и прожила при советском правительстве, однако же, в душе человеческой кое-что понимаю. Ты хоть к девкам-то после армии своей ходил?
— Нет, — честно признался я — не ходил. Тяги нету особой.
— Ну и дурак. Сходил бы, оно ведь помогает. Выпил бы, с девушкой пообщался — глядишь и легче бы было! Ты меня послушай, в конце-то концов, пока я с ума-то не выжила!
— Я — чего уж греха таить — выпил был по приезду.
— И что?
— Не получил удовлетворения. Агрессивный становлюсь, да и воспоминания как нахлынут, так и хоть прячься от меня.
— Это ты мне не рассказывай, Андрюша, у меня сердце слабое. Я хоть и старая уже, да между строк письма читать ещё не разучилась. Всё, что было — оно в прошлом, тебе в будущее глядеть надо.
— Надо. — согласился я — Надо.

«Show me the face that could break my hearth next» спела мне в салоне автомобиля chinawoman.

Окей. So, show me the face.
14 комментариев
avatar
едва успевши вернуться с утренней пробежки,
ШТА?
avatar
Бегаю я, блять, по утру. Что тут удивительного?
avatar
в кирзовых сапогах, поди. Чтоб адаптироваться постепенно.
avatar
кирзовые сапоги таки по уставу запрещены.
avatar
92-летняя бабуля в своём уме, которая ещё и Вертинского знает и любит — это богатство.
avatar
Хорошо написано, душевно!
avatar
Да. Приятно было почитать. Очень.
avatar
ну наконец-то. Потребность быть честным — это, знаете ли, роскошь, которую не каждый себе может позволить. В основном по проекциям узнаёшь человека. Это как покаяние — невозможно трудное действо.
Тошнота оформилась окончательно после фразы Донцовой про главную героиню в пижаме от Кензо. А недавно увидела книгу этой писательницы у дочери в руках. Спрашиваю осторожно, а она:«Ай, читаешь и понимаешь, что ерунда, а уже хочется узнать, что там». На одной книге и остановилась. Перечитала и не поняла, чего про Донцову вставила. Ну не стирать же.
avatar
Я один раз повелась на идею, что «в жизни все надо попробовать» и скачала какой-то детективчик… Нет, интервью с этой женщиной мне было слушать в разы интереснее, чем читать ее опус. Бросила на пятой, что ли, странице. А, вот, жизнь у нее интересная. Программу Киры Прошутинской с Донцовой смотрела пару раз. Второй раз попала, когда щелкала каналами, и не стала выключать.
avatar
Спасибо. Хорошо написано.
… Интересно, где тот момент, когда мысли о предстоящей смерти начинаешь воспринимать без страха, а просто как обязательное, стандартное событие?
avatar
А чего вообще смерти бояться?
Есть она — нет нас. Есть мы — нет её.
Вот затяжных тяжёлых болезней или полной парализованности я боюсь, да.
avatar
вот точно. Больше всего не хотелось бы быть беспомощным человеком.
avatar
Ну, не знаю. Я до определенного возраста боялась. Прямо таки реальный страх был. Про беспомощность — это уже мысли человека, который знаком с ситуациями этой беспомощности. До этого тоже нужно дожить.
avatar
Когда уже всё задрало и выхода нет.

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.